Вопросы с засыпки: о причинах, запретах и желании

Я заметила, что у меня хорошо получается говорить (и неплохо получается писать), когда я пытаюсь ответить на вопрос какого-нибудь умного заинтересованного человека. Так родилась идея серии постов, которая будет называться «Вопросы с засыпки» — название не моё, поэтому хорошее.

Итак, попробуем разобрать первый вопрос с засыпки.

«Почему человек, думая о причинах своих проблем, ошибается в них, даёт статус причины не тому, что на самом деле ей является? Иначе говоря, почему причины проблем вытесняются в бессознательное? (Я так понимаю, причина — в запрете. Но значит ли это, что проблемы людей коренятся в запретах? Не может ли быть такой ситуации, что человек хочет нравиться противоположному полу, но не нравится, потому что страшный. Он понимает, что он страшный, переживает по этому поводу, но, тем не менее, видит проблему и её причину там, где она реально есть. Т. е. в приведённом примере нет никакого внутреннего ограничения/запрета на то, чтобы видеть причину проблемы? Или это невозможно, т. к. Желание (в примере — желание нравиться, желание быть красивым) возникает там, где есть запрет, желание всегда о некотором нарушении запрета? Если так, то неужели все желания такие? Я ещё могу понять, что все желания — желания другого, но то, что они одновременно все до некоторой степени запретны, мне не до конца ясно».

Армянское радио отвечает: что было бы неплохо знать в контексте этого вопроса в первую очередь, так это то, что не существует никакой «причины на самом деле». Попробуем увидеть это на примере, который очень удачно приводит автор вопроса.
(1) Человек хочет нравиться противоположному полу...
(2) ...Но не нравится, потому что страшный. Он понимает, что он страшный.
Первый вопрос, который возникает уже на этом месте прочтения, — что значит страшный? Очень важно понимать, что для аналитической парадигмы не существует никаких объективных критериев. То, что представляется лично нам как анализантам объективными критериями, суть не что иное, как работа скрытых основ нашего фантазма, нашего личного сценария. Это наша система координат. В чьих глазах человек страшный? Что значит быть страшным? Кто такой этот противоположный пол и почему ему не нравятся страшные? Всё это вопросы личной истории человека. Это те вопросы, из-за которых он...
(3) ...переживает по этому поводу.
Здесь мы сталкиваемся с ещё одним положением лакановского психоанализа, положением о том, что аффект (то, что здесь называется переживанием) — это сигнал, указатель, но не более того. Надо понять, кому адресован этот сигнал. На этот вопрос есть общий ответ: сигнал адресован Другому. Кто в этой истории Другой и чего он хочет от нашего страшного персонажа? Исходя из примера сказать этого решительно нельзя (ну разве только то, что этот Другой имеет какое-то отношение к противоположному полу). Внутри текста направление такого поиска отсутствует. Понимает ли герой примера, в чём причина его страдания? Явно нет. Тогда что представляет собой его формулировка «я страдаю, потому что страшный»? Она представляет собой удобный ответ, снимающий дальнейшие вопросы.

Что произойдёт, если герой нашего примера будет задаваться вопросами вроде тех, которые мы привели в разборе его ситуации? Это приведёт его к пониманию того, что он сам принимает какое-то участие в том, что считает себя страшным и страдает именно по этому поводу. А ещё — того, что это страдание есть эффект отношений. Его собственных отношений с Другим. Отношений в математическом смысле. В основе этих отношений лежит формула фантазма, формула того, как устроено желание этого конкретного человека (автор вопроса справедливо замечает, что согласно лакановскому анализу желание — это желание Другого). Формула фантазма у каждого своя, её невозможно узнать заранее. Её можно только вывести. Практика психоанализа — это способ выведения такой формулы. Никакой причины «на самом деле» в её основе не лежит. Сказать так — это всё равно что сказать, что NaCl — это истинная причина поваренной соли. Когда мы делаем анализ, мы не пытаемся сформулировать истину — мы движемся в направлении истины. Это две большие разницы.

Если у жизни говорящего субъекта и есть какая-то причина, то эта причина — объект маленькое а. Он же объект-причина желания. Об объекте маленькое а можно написать отдельную здоровенную статью. Для нашего сегодняшнего разбора такая статья не нужна, важно только то, что сформулировать этот объект по типу «если... , то ...» на уровне речи нельзя. Он не речевой. Не существует в регистре символического. Отчасти это ответ на вопрос, почему человек всегда ошибается, думая о причинах своих проблем. Он думает не над тем вопросом — и в то же время над тем. Он думает «почему», и получить верный ответ на этот вопрос невозможно. Но бесконечные ответы на этот вопрос, которые приходят к нему в анализе, постепенно высвечивают его «как». Его сценарий. Его фантазм. Его историю. Почему я страшный? Почему для меня это так важно? Кто такие красивые? Что значит нравиться? Кому я хочу нравиться? Как это всё устроено — вот общий вопрос, к ответу на который постепенно ведёт речь анализанта.

«Все желания до некоторой степени запретны» — это некорректная формулировка. Во-первых, это всё равно что быть «немножко беременной». А во-вторых, само по себе желание запретным не является, его никто не запрещал. Схема «запрещено — значит, желанно» не означает запрета НА желание. Она означает, что запрет СОЗДАЁТ желание. Каким образом? Запрет вводит дифференциацию «есть/нет», благодаря которой субъект вообще может чего-то захотеть. Пока мой объект всегда со мной, я не могу его хотеть, для этого нужна дистанция. Что такое дистанция? Это когда объект в принципе существует, для его обозначения есть означающее, есть слово, и я могу это слово думать и говорить; однако самого объекта у меня нет, я им не обладаю, его присутствие не подчиняется моей воле. Желание существует в символическом регистре. Игра маленького Эрнста, описанная Фрейдом в «По ту сторону принципа удовольствия», игра в fort-da, это игра желания. Маленький Эрнст, внук Фрейда, играет с катушкой на верёвочке. Он то выбрасывает катушку из кроватки, произнося при этом «о-о-о-о» (fort, там), то подтягивает её обратно за верёвочку, изменяя звук на «а-а-а-а» (da, здесь). Таким образом, по сути, Эрнст делает две вещи: наслаждается контролем над ситуацией и символизирует приход и уход матери. При этом уход матери для него как для говорящего существа в этой игре важнее. Уход создаёт возможность для возникновения дистанции — а значит, для включения говорящего субъекта в игру. До этого момента он — только объект чужого желания. После этого момента, если у человека получилось назвать, символизировать отсутствие объекта, он становится субъектом языка — он ЖЕЛАЕТ объект, которого нет у него, но который присутствует в речи.

Символизированная дистанция между мной и объектом и есть моё желание как субъекта. Его невозможно удовлетворить, как удовлетворяют потребность, потому что в желании объект (как и сам субъект) представлены через означающие. Одно означающее не может удовлетворить другое. Проследить собственную историю, собственную символическую связь между «о-о-о-о» и «а-а-а-а», разглядеть её за бесконечными своими катушками и верёвочками — вот зачем, по сути, человек приходит в анализ.

Вы можите оставить комментарий, или поставить trackback со своего сайта.

Оставить Ответ